Иллюстрация: Питер Брейгель Младший. Драка картежников
Лоуренс Фридман, один из ведущих стратегов Запада, в своей прошлогодней статье «Эпоха постоянных войн» в Foreign Affairs задает неудобный вопрос: почему великие державы раз за разом начинают войны, рассчитывая закончить их за недели, но застревают в них на годы? От окопов 1914-го до руин Газы 2024-го – все то же самое. Фридман называет это «ловушкой короткой войны» и предупреждает: мир не научился из неё выходить.
Мы согласны с диагнозом Фридмана. Но не с пациентом.
Фридман анализирует войны внутри работающей системы. Его концептуальный аппарат — агрессор, просчёт, задержки, усталость — предполагает, что архитектура международного порядка еще жива. Что есть арбитры, пороги и правила входа и выхода. Его тезис убедителен: «ключом к победе была не военная доблесть, а несокрушимая выносливость». Все так — но это выносливость обществ прошлого века, измеряемая индустриальной мобилизацией и общественным согласием. А Путин, к примеру, изобрёл другую выносливость — режимную. Она не требует согласия нации, достаточно её соучастия в прибыли от катастрофы.
Смертономика в РФ пока благоденствует. Война кормит режим через экспроприацию западных активов (до 170 миллиардов долларов), военные контракты и создание новой элиты из ветеранов СВО, чьё социальное продвижение и благосостояние напрямую зависят от продолжения агрессии. Конец войны для Кремля означает институциональное самоубийство: возврат активов, реституции и международные трибуналы. Смертономика — не вечный двигатель; дом, который топится собственной мебелью, рано или поздно сгорит. Но Путину и не нужна бесконечность. Ему нужно продержаться на один день дольше, чем длится демократический цикл внимания Запада. Путин — не гроссмейстер, а оппортунист, адаптирующийся к собственным провалам. Блицкриг не удался – так он превратил само истощение Украины в инструмент легитимизации режима. Это ломает тезис Фридмана: война не подрывает такой режим — она его производит и цементирует.
Если Путин «вошел в войну как в дом», то Иран предоставил ему поэтажный план. Тегеран десятилетиями оттачивал искусство выживания под санкциями, создав теневые финансовые сети и ВПК, основанный на дешевых, массовых технологиях. Иранские дроны над Киевом — это не просто военно-техническая помощь, а экспорт «технологии выживания» в условиях глобальной изоляции. Тегеран — это мост между российским «поджогом» и китайским «мародерством». Он обеспечивает Москве военный ресурс, а Пекину — рычаги давления на Европу через контроль над энергетическими артериями. Иранская «Ось сопротивления» — от Хезболлы в Ливане до хуситов в Йемене — создает географию нестабильности, в которой западные правила просто перестают действовать. В мире, где нет норм, и НАТО больше не является арбитром, Иран неизбежно форсирует ядерную программу, толкая Саудовскую Аравию и Турцию к созданию собственного ЯО. Ближний Восток превращается в пороховой погреб с сотнями фитилей, каждый из которых может быть зажжен в любой момент.
Война в Украине снижает возможности западного ответа. Трансатлантическое презрение — от «жалкой Европы» Пита Хегсета до риторики Трампа о «нахлебниках» разрушает не армию, а норму. НАТО олицетворяло фундаментальный принцип: границы не меняются силой. Сегодня он мертв. Азербайджан в Нагорном Карабахе уже воспользовался прецедентом безнаказанности Москвы, которая, в свою очередь, наплевала на ОДКБ и сдала Армению. Региональные игроки больше не смотрят на Вашингтон; они смотрят на то, как Москва и Тегеран ломают международное право без видимых для себя последствий. Без работающей нормы Запад перестаёт быть системой и превращается в группу испуганных государств, каждое из которых пытается договориться с хищником в одиночку на его условиях.
Фридман видит в ядерном оружии «потолок» эскалации. На деле он стал лицензией на бесконечную конвенциональную войну. Это осознанная инженерия эскалационного контроля: разрушай правила публично, но соблюдай «красные линии» ради выживания. Россия бомбит инфраструктуру в километрах от границ Польши, но ни разу не задевает её. Это двухуровневая игра. Страх ядерного ответа Запада не тормозит агрессию — он её защищает, позволяя диктатурам перемалывать соседей, пока мир парализован ужасом перед Армагеддоном.
Прямое столкновение США и Израиля с Ираном — логичный финал системного коллапса. Оно обнулит глобальную экономику быстрее любых торговых войн. В постнатовском мире безопасность морских торговых путей исчезает. Нефть по $150 за баррель станет реальностью, окончательно добивая промышленность Европы, лишенную дешевых ресурсов, и заставит просить у Путина нефть и газ. Большая война на Ближнем Востоке — идеальный подарок для Кремля, поскольку она окончательно переключит остатки западных ресурсов с Украины. Запад не может держать два экзистенциальных фронта одновременно — и расчет Москвы на то, что выбор будет сделан не в пользу Киева, выглядит весьма рациональным.
Мы идем к конструкции мира с 300+ постоянными конфликтами. Каждая война слишком мала для ядерного финала, а их расширяющийся набор его эффективно заменяет. К 2030-м годам Россия рискует превратиться в «северный мобилизационный округ» Китая, обменяв суверенитет на выживание путинизма. Пекин не хочет уничтожать систему — он ждет на пепелище с документами о праве собственности, готовый кредитовать разрозненные остатки Европы на своих условиях.
Фридман хорошо описал анатомию войн внутри системы. Мы через год констатируем распад самой системы. Пациент жив, но он истекает кровью на сотнях фронтов одновременно.
К жизни в «канавах и трущобах» — где миллиарды людей в Африке и Азии рожают детей, пишут музыку и книги, и строят экономику среди вечного хаоса и наводнений — Западу придется привыкать. Порядок был переоценен. Беспорядок — это наша новая, долгосрочная реальность.
И надо понять, как строить его капитализацию.
_____________________________________________________
Подписывайтесь на Телеграм-канал Регион.Эксперт
Поддержите независимый регионалистский портал
