Этнос, нация и память о происхождении
Человечество устроено достаточно странно.
Мы одновременно являемся биологическим видом, исторической памятью, политическим проектом и набором мифов о самих себе. Человек рождается в определённой семье, говорит на определённом языке, наследует культурные привычки, но при этом может сменить государство, политическую лояльность, религию, а иногда — даже собственную идентичность.
Именно поэтому вопрос этноса и нации остаётся одним из самых сложных в гуманитарных науках. Слишком биологический подход неизбежно скатывается в расизм и примитивный эссенциализм. Слишком конструктивистский — превращает народы и культуры в почти случайные административные конструкции.
Истина, как это часто бывает, находится где-то между этими крайностями.
Возможно, для объяснения этой проблемы подойдёт простая притча — теория корзины с луковицами.
Представим луковицу. Она состоит из слоёв. Старые слои постепенно уходят вглубь, поверх них нарастают новые. Часть из них происходит из исходного зародыша, часть — результат влияния почвы, климата, влаги и времени. Но несмотря на все изменения, мы всё равно узнаём луковицу как то же самое растение.
Этнос во многом похож именно на такую луковицу.
Он не является «чистой кровью», как это представляли расовые теоретики XIX века. Но он и не является полностью случайной выдумкой чиновников или газетчиков, как это иногда трактует радикальный конструктивизм.
Этнос — это исторически выращенная форма культурной наследственности. Язык, мифы, коллективная память, религия, кухня, поведенческие модели, представления о добре и зле — всё это накапливается слоями. Часть старых слоёв может исчезать или скрываться до поры до времени в глубинах. Часть — возрождаться спустя столетия. Но сама структура памяти сохраняется.
Именно поэтому этнос способен переживать государства.
Исчезали империи — Ассирия, Византия, Австро-Венгрия, СССР. Но этносы часто продолжали существовать и до, и после их распада: армяне, евреи, курды, баски, каталонцы, кырымлы, туареги.
Этнос может существовать без государства. Государство без этнокультурной основы — значительно реже.
Национальные мифы почти всегда любят придумывать «чистое происхождение». Но история человечества — это история смешения. Почти все крупные народы формировались в результате миграций, ассимиляции, смены языков, религиозных трансформаций, завоеваний и торговых контактов.
Современные французы — это не просто «потомки галлов». В них смешаны кельтские, романские, германские и средиземноморские компоненты. Современные турки Анатолии генетически гораздо ближе к древнему населению Малой Азии, чем к центральноазиатским тюркам, но культурно стали тюркским народом. Болгары когда-то были тюркским степным племенем, а сегодня являются славянским народом. Современные московиты — не только славяне, а сложный сплав финно-угорских, славянских, тюркских, частично балтских и степных компонентов.
История этносов больше напоминает реку, чем застывший ледник.
После катастрофы нацизма тема расы стала почти табуированной. И это понятно: попытка объяснить историю через «чистую кровь» привела к одной из крупнейших трагедий XX века.
Но и полное отрицание любых биологических или популяционных различий тоже выглядит упрощением.
Люди, как и любой другой вид, формируют популяции. География, климат, образ жизни и длительная изоляция оставляют след:
— во внешности;
— в генетике;
— частично даже в поведенческих адаптациях.
Проблема не в самом признании различий. Проблема начинается тогда, когда различия превращают в иерархию.
Современная наука всё больше склоняется к мысли, что человек одновременно является:
— биологическим;
— культурным;
— символическим;
— историческим существом.
То есть этнос нельзя свести ни к генетике, ни к паспорту.
Иногда различия между этносами сравнивают с различиями между породами одного и того же вида животных. Например, породами котов или собак. Аналогия частично работает — разные популяции действительно могут накапливать определённые особенности. Но здесь существует фундаментальная разница.
Породы собак создавались искусственной селекцией под конкретную функцию: охоту, охрану, пастушью работу, декоративность.
Человеческие этносы так не формировались.
Человек — существо прежде всего культурное. Культура передаётся значительно быстрее, чем генетика.
Один и тот же народ может:
— сменить язык;
— сменить религию;
— сменить цивилизационную принадлежность.
История людей — это не селекция пород, а бесконечное переплетение памяти и адаптации.
Не менее интересна и противоположная крайность — современное правое понимание нации как почти исключительно «кровного» сообщества. Во многом это является реакцией как на советский интернационализм, так и на радикальный глобалистский конструктивизм конца XX — начала XXI века. В такой модели нация начинает восприниматься прежде всего как большая расширенная семья, объединённая происхождением, генетикой и «общей кровью», а культурные и политические аспекты отходят на второй план.
Проблема подобного подхода заключается в том, что он плохо объясняет реальную историю народов. Почти все современные нации формировались через смешение, ассимиляцию и многослойную культурную эволюцию. Если попытаться довести идею «чистой крови» до логического конца, большинство современных обществ окажутся «недостаточно чистыми» для собственных же критериев. Более того, такой подход начинает неизбежно искать «правильных» и «неправильных» представителей народа, а это уже создаёт почву для ксенофобии, сегрегации и новых форм этнического эссенциализма.
Но если этнос — это луковица, то нация скорее напоминает корзину, в которой лежат разные растения.
Представим много луковиц. Разных — 80% лука, 10% чеснока, несколько тюльпанов, несколько гиацинтов. Но все они лежат в одной корзине. Или наоборот — корзина может быть почти полностью однородной.
Именно так работают нации.
Нация — это не обязательно один этнос. Часто это политическая форма сосуществования нескольких этнических групп. Нация — это корзина, которую государство пытается сделать общим домом.
Французская корзина говорит:«Всё, что лежит в этой корзине, — французское».
Американская:«Неважно, кем ты был. Важно, что ты согласился жить по правилам этой корзины».
Некоторые имперские модели, напротив, часто говорят иначе:«Все растения в этой корзине на самом деле — лук. Даже если они тюльпаны».
И именно здесь начинаются проблемы.
Особенно сильно путаница между понятиями «этнос», «нация» и «национальность» проявилась именно на постсоветском пространстве. Во многом это стало наследием советской административной традиции, где сложные исторические и культурные процессы пытались уместить в несколько бюрократических граф. В результате слово «этнос» для многих стало чем-то почти музейно-фольклорным — песнями, вышиванками, народными танцами или антропологическими измерениями черепов, тогда как реальные вопросы коллективной идентичности были перенесены на термин «национальность».
Парадокс заключался в том, что советская система одновременно отрицала «буржуазный национализм» и при этом сама постоянно фиксировала этничность как одну из базовых характеристик человека. Достаточно вспомнить знаменитую графу «национальность» в паспорте СССР. Формально речь шла не о гражданстве и не о политической нации, а именно об этнокультурном происхождении.
При этом сама графа «национальность» играла двойственную роль. С одной стороны, она действительно помогала сохранять самоидентификацию многих народов внутри огромной надэтнической конструкции СССР. Для миллионов людей она оставалась символическим напоминанием о происхождении, языке, семейной памяти и принадлежности к собственной культурной традиции.
Но одновременно эта же графа становилась инструментом сегрегации и скрытой этнической иерархии. Формально СССР провозглашал интернационализм и равенство народов, однако на практике «неправильная» национальность могла создавать серьёзные ограничения при поступлении в отдельные вузы, работе в дипломатии, армии, партийном аппарате, спецслужбах или научной карьере.
Из-за этого в постсоветском сознании до сих пор часто смешиваются совершенно разные уровни идентичности. Этнос воспринимается как нечто «кровное» или архаично-бытовое, нация — как почти синоним государства, а национальность — как их странная смесь.
Хотя в реальности это разные явления.
Этнос — это историческая и культурная луковица памяти.
Нация — политическая корзина совместного существования.
Гражданство — юридический статус.
Один человек может одновременно принадлежать к украинскому этносу, быть гражданином Канады и частью англоязычной канадской политической нации — и в этом не будет никакого противоречия.
Человек пребывает сразу в нескольких корзинах:
семейной; этнической; государственной; цивилизационной.
Как любят говорить на Востоке — однажды несколько садовников решили создать идеальный сад. Первый засадил землю одной-единственной культурой. Сад выглядел аккуратно и правильно, но оказался уязвим: одной болезни оказалось достаточно, чтобы погибло почти всё. Второй решил позволить расти всему подряд. Поначалу сад выглядел живым и свободным, но вскоре сильные растения начали душить слабые, а порядок превратился в хаос. Третий понял, что настоящий сад — это не одинаковость и не беспорядок. Разные растения могут существовать вместе, если между ними есть границы, мера и общий замысел.
По сути, именно так и устроены устойчивые цивилизации.
Империя пытается сделать все растения одинаковыми. Охлократия перестаёт различать растения вообще. Цивилизация же пытается соединить различия, не уничтожая их.
И, вероятно, именно поэтому этническая и национальная идентичность никогда не сводится только к крови или только к паспорту.
Человек одновременно наследует:
— биологическое происхождение;
— культурную память;
— язык;
— среду;
— политическую лояльность;
— исторический опыт.
Этнос формируется не только генетикой, но и памятью поколений.
Нация — не только происхождением, но и совместным политическим существованием.
Именно поэтому человеческие общества больше похожи не на чистые породы и не на безликую массу, а на сложный сад, где разные корни веками переплетаются между собой, сохраняя при этом собственную форму.
Современный человек вообще редко обладает только одной идентичностью.
Он может одновременно быть:
— баварцем, немцем, европейцем;
— евреем, американцем, носителем западной цивилизации;
— кырымлы, украинцем, постсоветским человеком.
И это не обязательно противоречие.
А если мы говорим о современных тенденциях и переспективах, то ситуация еще более усложняется.
Имеет место целое ассорти идентичностей:
— ценностно-идеологическая – и если раньше это было «правый-левый-центрист» или «нацист-демократ-коммунист», то сейчас многие политические платформы отличаются достаточно условно. Важнее, в том числе в силу интеллектуальной деградации, снова становится, религиозно-конфессиональная составляющая. Сюда же можно отнести дихотомии по отношению к природе (условные эксплуататоры против экоактивистов), здоровью (зожники против любителей алкоголя/табака/наркотиков), питанию (веганы против мясоедов) войне и праву на оружие (пацифисты против милитаристов и ассоциаций владельцев оружия);
– социально-персоналистская – с точки зрения гендерной принадлежности, сексуальной ориентации, отношения к институту семьи и брака (моногамофилы и полигамофилы, сторонники промискуитета и радетели нерушимых уз на всю жизнь), детям и их воспитанию;
— биолого-видовая / цивилизационная – когда субъект ставит себе вопрос «кто я?» — человек, квадробер, рептилоид, фиксик или эльф. И если человек, то созданный из глины Иеговой или потомок австралопитеков? Какова моя цивилизационная платформа – иудео-христианская, номадическая, горская, мусульманская, буддийская или политеистическая? Я хочу оставаться органическим человеком или готов к вживлению чипов, использованию экзоскелетов и генной инженерии? Я готов к синтетической цивилизации людей, киборгов и роботов?
И это только штрихи к тому списку вызовов, который уже лежит на нашем столе.
_____________________________________________________
Подписывайтесь на Телеграм-канал Регион.Эксперт
Поддержите независимый регионалистский портал
